Резекненский поэтический вестник, выпуск № 96

Совсем недавно в Лудзе вышла книга воспоминаний Евгении Скуратовой «Память сердца». Филолог по образованию, великолепно владеющая родным русским языком, Евгения Саввиновна вспоминает свое детство в послевоенной Лудзе. Книга 
представляет собой сборник небольших рассказов, связанных воедино любовью к родному городу и к людям, о которых повествуется. Прочитать их будет интересно и резекненскому читателю, ведь у всех латгальских городов схожие судьбы, а персонажи, выведенные в этой книге, обязательно были, пусть и с другими именами, в Резекне тех лет. Доброе, хорошее чувство рождается в груди по прочтении книги. И вниманию читателей предлагаются рассказы, дабы и они окунулись в атмосферу той жизни, когда не было Интернета и мобильных телефонов, но было «прекрасное, теплое, радостное и веселое детство».

Картошка 
в мундире
На улице Кр. Барона стоял дом Нарницких на два конца. Сам хозяин, Мишка Нарницкий, был запойный пьяница, скандалист, бузотер и матерщинник. Его жена, тетя Катя, была многодетная мать десяти детей. По-уличному их звали Попки. Чтобы прокормить такое семейство, они имели коровку, хозяйство и продавали молоко.
Помню, с кувшином для молока я прихожу к Попкам. Топится плита, тетя Катя процеживает молоко, а дети сидят за большим столом, завтракают. На столе — чугун с горячей картошкой, от которой идет пар. Возле каждого едока кучка крупной соли. Они чистят ногтями горячую картошку, макают ее в соль и вкусно чавкают, едят с аппетитом.
У меня рот наполняется слюной, так мне хочется такой картошки с сольцой. Я уже не обращаю внимания, что в кухне не убрано, пол грязный, стол тоже. Забираю молоко и спешу домой и прямо с порога прошу маму поскорее сварить картошку в мундире, как у Попков, и есть ее с солью. Все надо мной смеются.
Еще помню. Самой младшей из Попков, Зойке, тогда было два года. Чумазая, в грязном платье, ноги и руки грязные. Мы с сестрой просим у мамы разрешения вымыть Зойку в ванне с водой, что стояла у нас на дворе для полива.
Зойка соглашается, и мы отмываем ее, стираем ее платье, даем хлеба с сахаром и молока, пока платье сохнет. Платье высохло, его выутюжили, расчесали Зойкины кудри, получилась такая красивая девочка, которая всё оглядывала себя чистую. Ведем ее домой и отдаем тете Кате. Малолетние благодетельницы! А дома получаем нагоняй от мамы, что использовали всю воду.
Мишка Попок умер от пьянства. А тетя Катя, когда дети подросли, пошла работать санитаркой в больницу, где и проработала до пенсии. Ходила в костел, растила внуков, обшивала и обихаживала их. Мир твоей душе, тетя Катя!

Мое 
первое 
платье
Под кладбищенской горой пролегала Советская улица. Там, на берегу озера, в своем доме жила полька Ядвига Калпович, тетя Ядзя. Она была вдова, имела двух взрослых дочерей — Лёсю и Зосю. Девушки были красивые, веселые, прислуживали в костеле. Тетя Ядзя содержала дом, занималась шитьем, шила хорошо, и у нее даже были журналы мод и выкройки.
Мне уже было почти 14 лет, я училась пению у музыканта Бенциона Геселевича Меламеда, занималась в танцевальном кружке в ДК, и мне было необходимо иметь приличное платье.
Мама купила дешевую ситцевую ткань голубого цвета в мелкий цветочек, и я понесла ее шить тете Ядзе.
Тетя Ядзя сразу набросала мне фасон: юбка широкая в шесть клинов, лиф приталенный, вместо рукавов пелеринка, и всё оторочено бейкой из белой ткани, и белый поясок! Платье получилось потрясающее! Не хотелось его снимать. Тетя Ядзя радовалась за меня и говорила: «Какая паненка, целую рончики!» Я так и пошла домой в новом платье через всю Юрздовку.
Тетя Ядзя была женщина мудрая, «мондра глова», жизнерадостная, верующая. Она учила меня никогда не унывать, быть веселой.
Еще она научила меня одной польской колыбельной песне:
А-а-а. Кот и два.
Шары, буры, оба два.
Ниц ни бенде робили,
Только детку нянчили.
А тен шарый — бардзо старый,
А тен бялый — еще малый,
А тен чарный — господарный,
А тен бурый — ма пазуры,
А тен лысый — лапе мыши.
А-а-а. Кот и два.
Шары-буры оба два.
Все лежат, в полглаза спят,
Нашу детку сторожат.
И пусть Ангелы поют тебе эту колыбельную, дорогая тетя Ядзя.

Копна 
сена

На углу улиц Кр. Барона и Капу жила семья Зорде — тетя Гита и дядя Янкель. У них была коровка. Тетя была высокая, полная женщина, крикливая, но добрая. Дядя Янкель — коренастый плотный мужичок, работал мужским парикмахером. Очень заботливый хозяин, всё лето заготавливал сено для своей коровки, косил траву на неудобьях, сушил ее на крыше сарая. И так целое лето.
Помню, по нашей улице движется огромная копна сена. Это дядя Янкель на двух оглоблях, на себе прет сено. Его самого не видно, но сено «идет». Еще он косил тростник на Ксендзовском острове, возил его на берег на лодке, а оттуда волок на себе домой своей скотинке.
У них было трое сыновей: Митиньки, Петиньки и Бениньки, так звала их тетя Гита. Митиньки был школьным активистом. Мир Вашему праху!

Кукла 
и гамак
Через сад и огород от нашего дома был большой дом соседей Вериго. Дом стоял не в ряд со всеми домами по улице Кр. Барона, а в середине участка, где он находится и сейчас. Отец семейства Антон Михайлович был замкнутый и строгий человек, «застегнутый на все пуговицы». Мы, дети, его побаивались, а он нас, казалось, совсем не замечал. Его жена Елизавета Николаевна, тетя Лиза в обиходе, в прошлом очень красивая женщина, а в пору моего детства — очень полная, малоподвижная дама. У них было четверо детей, и у всех были звучные имена, два сына Луций и Апполон и дочери Елена и Луция. С самой младшей, Луцией, а попросту Лютькой, моей ровесницей, мы дружили. По дороге в школу я заходила за ней.
Помню, в очередной заход, Елизавета Николаевна лежит на большой тахте «Лира» и пьет чай. Большой закопченный чайник стоит рядом, а на тарелке лежат бутерброды с селедкой… Дома у нас не делали таких бутербродов, а селедку из бочки ели с картошкой, делали форшмак или мариновали с луком.
Их дом по сравнению с нашим был огромный, на высоком фундаменте, четыре большие светлые комнаты, просторная кухня. Деревянная лестница вела на большой светлый чердак, где нам всегда хотелось побывать.
При доме был большой красивый сад со множеством яблонь. Дядя Антон был садовод-любитель, он вечно что-то обрезал, прививал, окапывал, белил, и сад обильно плодоносил. Нам доставались только опадыши.
Еще у Лютьки был гамак, натянутый под яблоней. Это была диковинка, ни у кого в Юрздовке не было такой забавы. И так всегда хотелось на нем покачаться, но он всегда был занят кем-то из домашних.
Но главное сокровище, которым обладала Лютька, была большая кукла с закрывающимися глазами, лежащими на щеках ресницами, она говорила: «Ма-ма». Дух захватывало от такой красоты. Детское сердце замирало от восторга, но очень редко мне удавалось подержать это чудо — Лютька очень берегла ее и неохотно давала в руки.
Во дворе в одной сараюшке было отведено место для наших игр. У Лютькиной принцессы была детская мебель и детская посуда: кухонная и фарфоровая — для стола. Какие были крохотные блестящие чайники, кастрюльки, кофейники, сковородки. Как было чудесно расставлять стол и стулья, комод и кроватку, в гардеробе развешивать кукольные одежки. А фарфоровая посуда! — миниатюрные тарелочки, кружечки, вазочки, ложечки и вилочки, сливочник — всё это было бело-синее, расписанное цветочками. Салфеточки мы вырезали ножницами из цветной бумаги. Едой кукле служили кусочки белого хлеба, сахар был настоящий, воды было вдоволь. Украшали куклину комнату и столы цветами, благо их было много в саду. Красавица-кукла гуляла во дворе в колясочке. Игра была так увлекательна. Так было трудно от нее оторваться. Особенно от куклы, ведь у нас в доме вообще не было никаких игрушек.
Лютька любила бывать у нас дома. Ей нравились вышивки, порядок, мама всегда чем-то угощала, но играть у нас было негде, мы жили очень тесно. После Лютькиного «богатства» у нас было очень бедно, да и мы всегда были заняты домашними делами.
Мы с Лютькой учились в одном классе, наша жизнь тесно переплелась. По окончании семилетки Лютька уехала к тетке в Ленинград, где и осталась на всю жизнь. Вышла замуж, отработала до пенсии в Ленэнерго, похоронила мужа, но в Лудзу возвращаться не хочет, хотя есть куда. Мы редко пишем друг другу, еще реже видимся, но тепло нашего детства навсегда осталось с нами.

Капустная рассада
По улице Кр. Барона, в своем доме жила некая Вера Павловская, женщина довольно странная, судя по фотографиям, очень красивая в молодости, но на нашей памяти опустившаяся, неряшливая; прозвище у нее было Графиня. Ее огород простирался от дома до болота, как и все огороды по правой стороне этой улицы. Вдоль края огородов и начала болота вилась тропинка, и по ней мы с сестрой ходили на свой огород, где растили картошку и капусту. 
Графиня не разрешала ходить мимо ее огорода, гоняла нас, ругала, очень вредная была старушенция. Однажды она нас сильно обидела, накричала, наругала, и мы решили ей навредить. Весной Графиня посадила капусту. Мы дождались, пока она уйдет в город, вырвали капустную рассаду и сложили кучкой на грядке. Графиня, конечно, догадалась, чьих это рук дело, принесла привявшую рассаду нашей маме и пожаловалась. Расправа последовала незамедлительно. Мама разделила рассаду поровну, вложила нам в руки и велела отнести эти «букетики» Графине и просить прощения. И идти не болотом по тропинке, а городской улицей, чтобы видели все соседи. Мы с пучками капусты, размазывая слезы, шли по улице. Как было стыдно!
Мы принесли капусту Графине, просили прощения, выслушали от нее целую проповедь о нашем вопиющем поведении. Так мама преподала нам суровый урок: не брать чужого и отвечать за свои проступки.

25 июня 2020
Голосов еще нет

Добавить комментарий

3 + 2 =
Решите эту простую математическую задачу и введите результат. Например, для 1+3, введите 4.