Резекненский поэтический вестник, выпуск № 87

Александр Макаров-Век — один из наших постоянных авторов. Живет и работает в Москве, но его родной город — Кунгур, отмечающий этой осенью свой юбилей. Почему «Вестник» решил познакомить своих читателей с посвященной этому славному уральскому городу поэмой? Во-первых, это первая публикация произведения в полном виде. Во-вторых, мы уже знакомили читателей с отрывком из нее, следовательно, будет правильным представить поэму в законченном виде. В-третьих, это просто интересное произведение одного из известных московских поэтов, тесно сотрудничающих с нами. Ну и, наконец, последнее. Как нам представляется, столь широкоформатного произведения, как поэма, о Резекне пока не существует. Может быть, данная публикация подтолкнет кого-нибудь из резекненских поэтов к созданию такого широкого полотна о родном городе.
Александр Якимов

 

МОЙ КУНГУР…

1.
Кунгуряки мои, 
свет окон, 
птиц свирели —
пускай вы и не помните меня,
но я вас помню с самой колыбели…
Да будут святы ваши имена!

Кунгуряки мои,
дома, мосты и реки…
Далекая и близкая родня!
Живые…
И ушедшие навеки!
Да будут святы ваши имена!

Кунгуряки мои —
любовь моя и вера,
надежда и духовная броня!
Мой город — как единственная мера…
Да будут святы ваши имена!

«Да будут святы…» — говорю и плачу,
иду вдоль улиц,
кланяюсь домам…
Я — ваша плоть, 
и только этим значу!
…и это всё
вовеки не отдам!

2.
О, мой Кунгур, 
ты — исполин!
Ты весь в легендах и преданьях,
вдоль ледяных своих глубин
летишь над бездной мирозданья!
А эта бездна — под тобой,
в твоих пещерах и пустотах, 
где самоцветные высоты
под сталагмитовой грядой!
Под Ледяной твоей горой —
где изморозью  —  малахиты,
хрустальною водой омыты,
и сталактиты сбились в рой…
А в этом мраке тишины
вдруг вспыхнут ледяные звезды…
И ты — через века и версты
летишь предвестником весны!

3.
О, мой Кунгур,                       
ты пуп Земной —
Восток и Запад сбивший в стаю,
как в ледяной затор весной,
который и в июнь не тает!
А ножевые ребра льдин,
друг друга порубив на части,
вдруг затупились в одночасье
и вздыбились, как Храм един!

4.
О, мой Кунгур, 
твои мосты —
над Сылвой, Шаквой
и Иренью,
как будто Господа персты,
протянутые над сиренью
стрекозьих леденящих струй, 
благословляют и связуют…
И каждый дом, 
и каждый буй
причастье с небом торжествуют!
А каждая река, как мать, 
как Богородица в тулупе!
Трещит весною лед на пУпе —
пора, 
пора уже рожать!

5.
Вот Шаква — снежные бока
запрели, напитались дымом
прибрежных бань. 
И как рука —
береза машет над обрывом!
А на березе — синь синиц,
как колокольца в конских сбруях 
звенят!
И тысчи птичьих лиц
отражены в весенних струях!
В промоинах и в полыньях —
синицы, синь небес 
и звоны!
И брага пенится в ветвях.
И тают под водой колонны
крещенских прорубей до дна.
И Шаква серебром полна!

6.
О, мой Кунгур,
шумит Ирень
и крутит
черный зрак бездонный…
И лед ломает многотонный,
на майские, в девятый день.
Она беременна весной,
лед вздулся, напитались воды!
Снег пахнет ивой и сосной…
… и скоро  ожидает роды!

7.
А Сылва медленно про сплав,
про бревна раннею весною…
Но, от апрельской полыньи,
средь льдин, шурги 
и шеклии —
она несла их над собою,
волною бережно обняв!
Плоты над глотками крутила
и топляков в себе топила…
И за столетие, устав,
вдруг обмелела, как рукав…
Но кое-где еще видна,
в изгибах илистого дна,
моченых топляков спина!
Они, под этой грудой ила,
под самоцветом чешуи,
разбухли, 
понажрали рыла
и превратились в янтари!

8.
О, мой Кунгур,
мой детский рай! 
Греми стиральная машина —
штаны в заплатах отстирай!
А дела — только половина…
Отмытое, как урожай,
мать вынесет в большой корзине,
и мы вдвоем к речной низине
везем, как ядра, за Можай!
Мать — за веревку, я — в корыте
с корзиной, в варежку дыша,
и шея всем ветрам открыта!
Скользит корыто не спеша.
Я еду, как Иван на печке,
к застывшей Сылве,
нашей речке…
Где проруби чернея льда,
где бабы в очередь всегда,
белье полощут. 
Наш черед!
На руки теплые перчатки
натянет мать. А сверху —
желтые, как мед…
И вот штаны мои в заплатах
рукой пускаются в полет,
они наполнились, как ватой —
водой тяжелой, словно лед!
Штаны как будто оживают,
мать держит их за лямки край.
Штаны, мне кажется, шагают,
они бегут в подводный рай!
И мать белье в воде полощет,
белье и крутится,
и хочет —
во тьму, в горящую струю…
И рядом, 
рядом — я стою!

9.
А над водою — пар кипучий!
Ночь подошла, но свет как днем…
Горит, как лампа, освещая,
прозрачный леё, теча огнем!
И звезды стынут яркой кучей!
Я в брызгах весь, не замечая,
покрылся коркой ледяной…
В слезах…
Застыл до половины!
Но на небе считаю льдины…
И этот звездный ледостав
летит по небу, как состав!
Как межпланетный паровоз,
не замечая детских слез!
А в проруби — сгорают искры
из-под колес и из трубы!
Вокруг хрустальные гробы…
И мать, как я — 
покрылась льдом…
И мы замерзнем здесь вдвоем! 

10.
И только прорубь, как костер
трещит и манит огоньками…
И я уже не понимаю,
мой взгляд сквозь слезы не остер,
кто, 
кто стоит здесь между нами?
«Шагни, шагни!» —
зовут огни!
«Там горячо… Смелее,  друг!
Шагни, шагни!» — зовут они!
«Шагни, шагни в горящий круг!»…
И вот я делаю шажок,
а тьма меня толкает в спину
и шепчет мне: «Смелей, дружок…
Один шажок…  Хоть половину…
Смотри, как светится вода!
Под черный лед белье стремится!
И мать твоя в полет, как птица,
тебя отпустит навсегда!»

11.
Но мать, как чувствуя беду,
окликнет в страхе:
«Отойди!»
И ком воды в живой рубахе
подаст из проруби: «Крути!»
И я в хрустящий позвонок
скручу тяжелую рубаху, 
и как вода течет без страха,
так страх мой вытечет у ног…

12.
Затем всё сложено в корзину,
и чтоб белье не стало льдом,
мать сверху шалью в половину
его прикроет. И вдвоем
мы запрягаемся в корыто…
А небо прорубью открыто!
И наша тропка меж светил
в небесный рай! 
Хоть нет уж сил, 
мы с матерью, как паровоз —
свистим в два рта
и тянем воз!

13.
Наш дом барачный. Как в тулуп —
в овечий иней спрятан сруб!
Спит дровяник. 
Застыл сарай…
Кунгур, Кунгур — мой мерзлый рай!
Я в дом и к печке! Мать штаны
в прищепках, чтоб не улетели,
развесит пО двору… Они
всю ночь скрипят,
словно качели…
А в доме у печи жара!
Под подоконником бутылки
наполнились водой. Пора
из петель вынуть их затылки. 
И воду вылить. Но стекло
под утро снова всё бело!

14.
А за ночь вымерзнет белье, 
задышит в ледяных узорах! 
Мать осторожно, как стекло,
его несет домой нескоро...
И дом наполнится рекой,
морозом сладким и томящим…
И звездным небом. И тоской
по полынье во льду звенящем!
…затем — чугунным и горящим,
с вселенной звездной в животе,
как будто над бельем парящим,
досушит утюгом во тьме.
 
15.
Вновь день прошел...
И слава богу! 
Глаза закрою и молчу —
как будто снова от порога
в корыте к проруби лечу!
Снег ослепляет, всё искрится,
всё светится живым костром!
А в проруби щебечет птица,
и щука плещет серебром!
Над Сылвою летит и блещет
по Ледяной горе во тьме
громада звезд! И всё трепещет
от страха жуткого во мне!
И кто-то вновь зовет:
«Голубчик,
смелей, смелей — один шажок…»
И мама теребит мне чубчик
и говорит: «Вставай, сынок!»

16.
О, мой Кунгур,
как ты хорош весной,
когда ручьи твои и птицы
не могут каплями напиться!
Им подавай — поток стеной
воды ожившей и хмельной!
Огнем оттаявших сугробов
им нужно разогреть бока!
И лед вдоль улиц толстолобый
под солнцем греет потроха!
Просачиваясь сквозь слюду,
в сапог дырявый, на беду,
сквозь кварц, гранит и селенит
вода и дышит,
и бежит! 
О, мой Кунгур, 
весенний, звонкий —
ты словно снял с себя пеленки!
Ты весь простыл, 
ты греешь ноги
в воде с горчицею немного…
Ты вышел весь на тротуары,
на переулки, на базары!
Ты греешься на мостовой…
И рядом,
рядом — я с тобой…
…по ледяным твоим мощам
кораблик из щепы древесной 
пускаю в космос неизвестный,
по улицам и площадям!
Плыви, кораблик мой, плыви!
Греми ручей во славу улиц!
И где б кто не был — позови
нас всех в Кунгур,
чтоб все вернулись!

17.
О, мой Кунгур,
в базарный день, 
на снежном берегу Ирени,
где серебра и меди звень,
в карманы сыплется без лени…
Где каждый взгляд, как нож остер!
Среди посуды и эмалей,
девичьих юбок, козьих шалей,
тулупов жарких, как костер…
Среди амбарных батогов,
бидонов жестяных и шаек…
Средь творогов, свиных голов,
засовов медных, ржавых гаек… 
Молочных льдистых кругляков,
как луны желтые от жира…
Средь близких мне кунгуряков —
я — словно посредине мира!
Вот мать моя! 
И мне — шесть лет…
Мать в валенках и в рваной шали…
И я не ведаю печали —
средь торгашей, шпаны и швали…
Кунгур, тебя роднее нет!

О, мой Кунгур,
в такой же час —
базарный, 
ветреный,  
дождливый —
меня ты продал торопливо…
И навсегда твой свет угас!

18.
И мои родные у Всесвятской
на горе
под снежными крестами
тихо дремлют,
жаждут воскрешенья,
молятся застывшими устами…
Синие оградки, как обрывы,
льдом покрыты,
как венки в обвертках…
Нет у бога мертвых,
все мы живы!
По ветвям Преображенья силы!
Вот уже беременны могилы —
Тетей Шурой, Ниной, Фуской,
Нюрой, бабой Аней, Талей,
Веркой-дурой…
Дедами — Петром, Иваном, Митей…
Дядьками — Григорием и Витей…
Кто войны калека,
а кто — тыла…
У кого нога, рука,
душа застыла!
На горе на Ледяной,
на Спасской — 
Господи, твоей они закваски!
На горе на Ледяной,
в Крещенье, 
Господи, как верят в пробужденье!
И мои святые 
у Всесвятской — 
все пришли,
и все теперь навеки,
и мои, твои, 
все наши — у Все-братской
одевают белые доспехи!

19.
Живи и славься, город мой,
Кунгур — 
уральская Венеция!
Когда и снежною зимой
твоим теплом спешу согреться я!

Живи и славься, город мой,
Кунгур — 
и камнерез, 
и сказочник…
Когда ты говоришь со мной
Бажовской речью недосказанной!

Живи и славься, город мой,
Кунгур — 
любви и встреч, 
как правило…
Когда ты снежной бахромой
горы кокошник красишь набело! 

Живи и славься, город мой,
Кунгур — 
и Божий храм, 
и звонница!
Не в гости я пришел — домой,
чтоб здесь навеки успокоиться…
Живи и славься город мой…

19 сентября 2019
Голосов еще нет

Добавить комментарий

9 + 3 =
Решите эту простую математическую задачу и введите результат. Например, для 1+3, введите 4.